Оттолкнув меня, доктор вошел в палату. Я - за ним.

– Что такое, голубчик? - спросил он Евгения Ивановича и стал нащупывать пульс на его здоровой руке. И положил одновременно ладонь ему на лоб. - Что беспокоит?

– Доктор, - Евгений Иванович в крайнем возбуждении пытался сесть. - Доктор, возьмите в моей тумбочке… Там… визитка. Нашли? Это - следователь, который ведет мое дело. Срочно позвоните ему! Срочно, доктор! Скажите, чтобы он как можно скорее пришел ко мне. Скажите ему, что у меня есть для него сообщение чрезвычайной важности.

– Успокойтесь, голубчик, - врач почти насильно опрокинул его на подушку. - Успокойтесь. Я все сделаю. Вам нельзя волноваться.

– Да как же не волноваться!… - Голова его металась по подушке. - Скорее, доктор! Ведь это школа! Там же дети!

Мы с Алешкой переглянулись и вышли в коридор.

– Дим, - сказал встревоженно Алешка, - не зря он мне не нравится.

– Кто? - Я все еще не пришел в себя.

– Дядя Саша. Химик ваш.

И в это слово «химик» было столько вложено, что я почувствовал тревогу.

Вообще-то я люблю нашу школу. Неприятностей от нее, конечно, много, но и польза иногда есть. К тому же хочешь не хочешь, а чему-нибудь научишься. И уж, во всяком случае, в ее родных стенах никогда не бывает скучно. Ну, а как вы думаете? Если запереть на несколько часов в одном небольшом здании тысячу пацанов и девчонок, они что, будут сидеть сложа ручки, подобрав ножки и молча постигать всякие премудрости? Щаз-з! - как говорит мой младший брат, третьеклассник Алешка.

При таком количестве энергии в замкнутом пространстве, как говорит наш физик, постоянно вершится агрессивное броуновское движение. И как говорит на бегу наша Пробирка, реакция неосознанного протеста идет непрерывно. И непрерывно происходит, как говорит преподаватель литературы Бонифаций, брожение умов и столкновение характеров. А наш директор, бравый отставной полковник Семен Михалыч, выражается по этому поводу яснее всех, с армейской прямотой: